Клетка (СИ)
========== I ==========
– Не будь сволочью хотя бы сейчас. Сними эту хрень. Пожалуйста.
Брайан привык пропускать то, что говорит, через фильтр своей бытовой неконфликтности и колючего страха обидеть, задеть словом. Он ругается и сквернословит редко. Только если его что-то раздражает до такой степени, что на скулах начинают выплясывать желваки, а губы, от природы и так неяркие, вытягиваются в тонкую бледную нить, преисполненную недовольства. Или когда его долго, изнурительно донимают. Когда его донимаю Я.
И всё равно он делает это. Сгорая от нетерпения и стыда, с трудом подавляя подкатывающую к глотке брань, он просит. Его деликатное и мягкое пожалуйста звучит тише, чем всё, что он произнёс до этого. Брайан смотрит исподлобья, хмурится. Выжидает с полминуты и повторяет вновь, напряжённо и сосредоточенно, впечатывая каждую срывающуюся с губ букву мне в лицо:
– Роджер, пожалуйста.
Насмотревшись на то, как Фредди выпячивает свою бурную личную жизнь, вулканически фонтанируя лавообразной смесью похоти и бесконечных раздоров с очередным любовником, Мэй много раз мог закатить мне один из этих дерьмовых скандалов, после которых ты не можешь взять в толк, какого чёрта только что произошло? Нет, не в таких масштабах как у Фреда, конечно же! Брайан на это просто не способен. Но с похожими, подобающими случаю акцентами. Это он может, с этим он бы с лихвой справился.
«Роджер, отвали от меня, ты достал!»
«Роджер, ты заебал меня в край, катись нахер!»
Если бы я хоть раз услышал от него нечто подобное, пусть даже оброненное вскользь, пусть даже сказанное дрожащим полушёпотом, как будто в сиюминутном порыве чувств, а вовсе не всерьёз, я бы тотчас оставил его. Я бы прекратил то, что мы оба делаем. Но Брайан даже не говорит мне: «Хватит!..» Ни разу ещё не сказал. Он никогда не просит меня перестать. Даже в те моменты, когда мне упорно кажется, что уж на этот-то раз я однозначно перегнул палку – когда я останавливаюсь, когда замираю над ним, переводя дыхание и пытаясь собраться с мыслями, разрозненными и нестройными, он смотрит снизу-вверх, молчит. И послушно ждёт.
Нет. Не перегнул. Проклятая палка всё ещё целёхонька. Может Брай и выглядит, как никчёмная сухая щепка, как тонкая астеничная жердь – надави посильнее, приложи хорошенько, и с хрустом, с паническим треском переломится. Однако у Брайана Мэя внушительный запас прочности. Что эмоциональной, что физической. И я отнюдь не голословен. Я это уже проверял.
Небо хмурится и сереет, накидывая на солнечный диск пушистый палантин из облаков. За окном накрапывает тёплый июньский дождь. Тяжёлые крупные капли громко приземляются на крышу и капот моего мерседеса, барабанят по стёклам и то и дело исхитряются влететь в крохотную щель единственного приоткрытого окна с той стороны, где сидит Мэй. Влажные точки расползаются по его правому плечу, марая белую рубашку бесцветными веснушками. Но он этого не замечает.
– У тебя нет совести, – Брайан лижет сухие губы и нервно теребит манжету рубашки, выказывая своё крайнее нетерпение и взвинченность. – Я так больше не могу! Я… Родж, я скоро натурально свихнусь, ты понимаешь?
О, да. Я-то понимаю, с самого начала понимал. Да и, что тут лукавить, Брайан это понимал не хуже моего.
Когда я в первый раз зажал его в его же гостиной, прямо на диване, он почти не сопротивлялся мне – как будто только и ждал, когда я наконец созрею и решусь на то, чего мы обоюдно, но молчаливо хотим. Мэй сначала сделал вид, что не понимает, с чего это я вздумал подсесть ближе, положив руку ему на колено. Потом повозмущался картинно, пару раз пихнул меня в плечо, но его тычки были слабыми.
Я прекрасно знал, как он себя ведёт, когда по-настоящему злится. Брайан не был гневлив, однако всё то, что касалось музыки и нашей совместной работы, иной раз доводило его до белого каления. Если простое, ничем не мотивированное оскорбление он мог вполне безболезненно проглотить, то обвинения в том, что он сыграл плохо или неправильно, Брайан на тормозах не спускал никому. Я становился не только свидетелем, но и зачастую непосредственным участником склок с ним. Мы доказывали друг другу свою правоту и на репетициях, и прямо в студии, толкаясь и напирая с одним лишь желанием переспорить, при необходимости вцепившись оппоненту в глотку.
Тогда-то я и понял, что Брайан просто играет со мной, почувствовав, вероятно, что сейчас для этого подходящий момент.
Он был слегка нетрезв. Мэй никогда не умел пить, и пара банок Гиннесса развезла его, как сопливую девчонку. В тот вечер я пил вместе с ним, но на мне ничтожное количество спиртного в виде нескольких пинт светлого никак не сказалось. А вот Брайану хватило сполна. Пьяный, он забился в угол дивана, навалившись на подлокотник, всё ещё пытаясь изображать недотрогу, но у него, раззадоренного выпивкой, это получалось плохо. Выражение лица у него было наигранно-жалобное, однако взгляд выдавал Брайана с головой. Он смотрел на меня масляно, размыто, тщетно пытаясь тонкими дрожащими пальцами расстегнуть воротничок рубашки, чтоб было проще дышать.
Всё, что он сказал мне, когда я в конце концов прижался к нему, вклиниваясь коленом промеж его тощих бёдер:
«Только давай быстро. У меня жена придёт через час».
Первые пару дней после этого он был очень взволнован, но волнение его было исключительно приятным. Я хорошо знаю его, в том числе язык его тела. Мэй совершенно по-особенному даёт понять, когда ему хорошо, когда он испытывает к своему собеседнику расположение. Взгляды – долгие, всякий раз прерывающиеся, стоит только посмотреть в ответ. Жесты – мягче обычного, мажущие, как кисть с толстым слоем масляной краски пишет жирные яркие линии по холсту. Всякий раз, как он обращался ко мне, в его монологе проскальзывали едва уловимые ухом полутона. Брайан умел быть иносказательным и в нужной степени скрытным. Человеку, плохо с ним знакомому, он показался бы излишне возвышенным, далёким от всего простого и человеческого. И в некоторой степени даже асексуальным. В действительности, Брайан тщательно следит за тем, что говорит и делает. Но только из-за того лишь, что боится показать всё то, что томится у него внутри, в изнеможении ожидая возможности выплеснуться наружу.
– Я ведь говорил тебе, Крисси уже начинает что-то подозревать, – Брайан тихо, мученически стонет и трёт лицо ладонями. Роняет руки на колени, приваливается плечом к мягкой спинке автомобильного сидения и смотрит на меня выжидающе, утомлённо. – Думаешь, я смогу и дальше делать вид, будто ничего не происходит? Чёрт возьми, Родж! Я из-за тебя не могу спать с собственной женой!
Мой напор и открытость к экспериментам вкупе с сучьей разнузданностью и безотказностью, которые мне посчастливилось нащупать в Мэевской натуре, вывернули наружу то, что пряталось глубоко внутри и никак не должно было стать чем-то серьёзным и длительным, на уровне постоянства. Нестройного, надорванного, как шёлковая нить под колоссальным натяжением. По-другому у нас с ним и не получилось бы. У Мэя жена, дети. У меня почти-жена и сын. Мы оба были связаны обязательствами и условностями, сочетающимися с нашими тайными желаниями крайне паршиво. Однако что я, что Брай – мы оба изворачивались, лгали и искали способы получить друг от друга то, чего нам не давали наши женщины. Да и никакие другие тоже.
– А как же орал? – похлопав себя по карманам и нащупав в нагрудном пачку сигарет и зажигалку, я вытаскиваю их, не отводя от Мэя взгляд. – Ты чо, не лижешь своей бабе?
– Роджер!.. – Брайан вскидывает голову и смотрит на меня так, будто я сказал нечто до крайности неприемлемое и абсурдное. – Даже если и лижу, то что с того? Я-то ничего от неё не могу получить!..
Идея была странная и щекотливая. Я даже предположить не мог, в какой момент у Брая родилось настолько нетривиальное желание, откуда вообще он пронюхал, что подобное можно сделать. Может быть, вдохновился одной из этих своих книжек про всё стародавнее и трухлявое, как гнилое полено. Я не знаю.