Витязь (СИ)
— Семнадцать. Если им не хватит денег — пусть продают имущество, влезают в долги, делают что хотят, мне плевать.
Феофан расслабился и откинулся на спинку стула.
— Идёт. Хороший выбор, Костров. Ты не пожалеешь. А теперь насчёт твоей награды за саму охоту…
Он открыл сейф у себя за спиной, достал оттуда увесистый кожаный мешочек и бросил его мне на стол. Внутри звякнули монеты.
— Шесть золотых, как и договаривались. Плюс бонус от Церкви — ещё четыре за уничтожение двух Адептов-отступников и спасение детей. Итого десять. Штраф с Синицыных идет отдельно, оплатят из своего кармана.
Я взял мешочек и взвесил его в руке. Тяжёлый. Приятный на ощупь.
— Когда состоится… разбирательство с Синицыными?
— Даю им три дня на возвращение трофеев и уплату штрафа. На четвёртый день жду тебя здесь, в полдень. Придут старейшины Заречья, представители других местных родов, я сам буду председательствовать. Всё будет по форме, с документами и печатями.
Я кивнул и поднялся.
— И ещё кое-что, Костров, — остановил меня Феофан, когда я уже направился к двери. — Тот Мастер, который сбежал… Мы займёмся его поисками. Такие люди не должны разгуливать на свободе. Если что-нибудь узнаешь — немедленно сообщи.
— Конечно, отец Феофан.
Я вышел из здания Ордена, чувствуя странное опустошение. С одной стороны — дело сделано, награда получена, справедливость хоть как-то восторжествовала. С другой — остался неприятный осадок. Предатели отделаются золотом и позором, но останутся живы и на свободе.
«Что ж, — подумал я, направляясь в „Берлогу“. — Жизнь несправедлива. Ничего нового».
Трактир встретил меня знакомым гулом голосов и запахом жареного мяса. Харлампий за стойкой увидел меня и приветственно махнул железным крюком.
— Костров! Живой! А мы уж думали, всё, пропал парень…
— Я живучий, Харлампий, — усмехнулся я, подходя к стойке. — Мой номер ещё свободен?
— Твой номер всегда свободен, — заверил он. — Он оплачен на три недели вперёд, помнишь? Поднимайся, отдыхай. Хочешь, я пришлю тебе еды?
— Давай. И пива. Много пива.
Я поднялся на второй этаж и открыл дверь в свою комнату. Всё было на месте: кровать, стол, стул, небольшой сундук с моими пожитками. Дом. Насколько этот съёмный угол можно было назвать домом.
Я рухнул на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Тело ныло от усталости, но сон не шёл. В голове крутилось слишком много мыслей. Слишком много вопросов без ответов.
Стук в дверь вывел меня из забытья минут через двадцать.
— Войдите, — отозвался я, не открывая глаз.
Дверь скрипнула. Я почувствовал присутствие двух знакомых людей ещё до того, как они заговорили.
— Господин Костров? — раздался неуверенный женский голос.
Я открыл глаза и сел на кровати. В дверях стояли Таня и Лёха. Оба живы, оба целы, хоть и выглядят помятыми и уставшими. Таня сжимала в руках небольшой свёрток, Лёха держался чуть позади, опираясь на самодельную трость.
— Проходите, — кивнул я, указывая на стул и край кровати. — Рад видеть вас в добром здравии.
Они вошли, прикрыв за собой дверь. Таня осторожно присела на край стула, Лёха остался стоять у стены.
— Мы… мы узнали, что вы вернулись, — начала Таня, нервно теребя свёрток. — И хотели… хотели поблагодарить. За то, что вы… что тогда…
Она замолчала, не в силах подобрать слова. Лёха подхватил:
— Гордей сказал, что никто, кроме них не выжил. Они сказали, что там, внутри, слишком высокий уровень Порчи и что нам нужно убираться, пока можем. Простите нас, господин Костров…
— Не надо, — поднял я руку. — Вы ни в чем не виноваты. Если бы вы ослушались, вас бы просто убили. Рад, что вы выжили, ребята.
Они ещё немного посидели, рассказали, как добирались обратно — без особых приключений, благо я уже устранил большую часть опасностей на той дороге. Потом попрощались и ушли, оставив меня наедине с моими мыслями.
Ужин принесла Марфа — румяная, болтливая хозяйка зала. Она причитала над моим видом, охала и ахала, расспрашивая о подробностях похода. Я отделался общими фразами, и она, поняв, что ничего интересного не услышит, оставила меня в покое.
Я ел медленно, смакуя каждый кусочек. Нормальная горячая еда после недели сухого пайка и полуголодного существования казалась верхом блаженства. Пиво было крепким и терпким, именно таким, как я люблю.
Покончив с ужином, я наконец позволил себе расслабиться. Снял грязную одежду и отправился в баню на заднем дворе. Помылся, понежился в горячей воде, чувствуя, как напряжение последних дней покидает мышцы. Вернулся в номер, надел чистое бельё из своих запасов и рухнул на кровать.
Сон пришёл быстро, тяжёлый и глубокий. Без сновидений, без кошмаров. Просто провал в темноту, из которой я вынырнул только к вечеру следующего дня, чувствуя себя почти человеком.
Следующие три дня я провёл в относительном спокойствии. Залечивал последние царапины и ссадины, восстанавливал силы, приводил в порядок снаряжение. Купил себе новый кожаный доспех — не такой качественный, как тот, что сгинул в бункере, но добротный и надёжный. Заказал у местного кузнеца ремонт трофейного меча, который немного затупился и требовал внимания.
Отца Марка я навестил на второй день. Он лежал в небольшой келье при храме, бледный, но живой. Церковные целители делали своё дело — рана на груди затягивалась, яд медленно выводился из организма. Мы поговорили о разном, но серьёзный разговор, который он обещал, отложили до лучших времён.
И вот настал четвёртый день. День разбирательства с Синицыными.
Я пришёл в Орден ровно в полдень, облачённый в новые доспехи и с мечом на боку. В большом зале на первом этаже уже собралась публика — человек двадцать, не меньше. Я узнал нескольких местных дворян, пару богатых купцов, нескольких магов из городской дружины. Все пришли поглазеть на позор знатного рода.
В центре зала стоял большой стол, за которым восседал отец Феофан в полном облачении — белой рясе с вышитыми золотом символами ордена, с тяжёлым серебряным крестом на груди. Справа от него — два писца с бумагами и печатями. Слева — пустое кресло, явно предназначенное для кого-то важного.
Напротив стола, понуро опустив головы, стояли Гордей и Артём. Оба были бледны, оба выглядели так, будто провели эти дни в аду. Гордей постарел лет на десять, Артём утратил свою обычную уверенность.
Рядом с ними стояли Ира, целительница, и двое выживших неофитов. Они были здесь в качестве свидетелей, а не обвиняемых. На их лицах читалась смесь стыда и облегчения — их не тронули, признав невиновными.
Я прошёл вперёд, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Встал напротив Синицыных, скрестив руки на груди. Гордей поднял на меня глаза, и я увидел в них тусклое, безнадёжное отчаяние. Артём вообще не смотрел на меня, уткнувшись взглядом в пол.
— Все в сборе, — объявил Феофан, поднимаясь. — Начнём. Максим Николаевич Костров, вольный охотник, обвиняет Гордея Петровича Синицына и Артёма Сергеевича Синицына в предательстве товарищей по оружию, присвоении военных трофеев и нарушении священного долга взаимопомощи. Обвиняемые, вы признаёте свою вину?
Повисла тяжёлая пауза. Наконец Гордей хрипло произнёс:
— Признаю.
— Признаю, — эхом отозвался Артём.
— В таком случае, — Феофан кивнул писцам, и те развернули свиток, — зачитываю приговор церковного суда. Гордей Петрович Синицын и Артём Сергеевич Синицын признаются виновными в вышеуказанных преступлениях. В качестве наказания постановляется:
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
— Первое. Полное возмещение стоимости присвоенных трофеев. Второе. Выплата штрафа в размере шестнадцати золотых монет в пользу пострадавшего. Третье. Публичное извинение перед Максимом Костровым и братом Марком из Ордена Карающих. Четвёртое. Внесение сведений об этом инциденте в архивы Церкви с рассылкой копий во все отделения Ордена в княжестве.
Он опустил свиток.
— Трофеи и штрафные санкции назначены?