В лабиринтах романа-загадки
408. Нечто маяковское всегда витало над ним. — Л. Славин так описал впечатление молодых одесских поэтов от знакомства с творчеством В. Маяковского: «Его поэзия прогремела, как открытие нового мира и в жизни и в искусстве», а И. Ильф «первую юношескую влюбленность в Маяковского <…> пронес через всю жизнь» (Славин Л. И. // Об Ильфе и Петрове. С. 41–42). Е. Б. Окс видел сходство с Маяковским в следующей строке Ильфа: «Выньте лодочки из брюк» (Окс Е. Из воспоминаний // Петров. С. 260).
409. В нем чувствовался острый критический ум, тонкий вкус, и втайне мы его побаивались, хотя свои язвительные суждения он высказывал чрезвычайно редко, в форме коротких замечаний «с места», всегда очень верных, оригинальных и зачастую убийственных. — Ср. в мемуарах Т. Лишиной: «…стоило только кому-нибудь прочесть плохие стихи, как он делал с ходу меткое замечание, и оно всегда било в самую точку. Как-то не очень одаренный поэт прочел любовные стишки, где рифмовалось „кочет“ и „хочет“, Ильф с места переспросил: „Кто хочет?“ И восклицание это надолго пристало к поэту. Ильфа побаивались, опасались его острого языка, его умной язвительности» (Лишина Т. // Об Ильфе и Петрове. С. 74). Ср. также об Ильфе в мемуарах С. А. Бондарина: «Он не читал, но его мнением дорожили: предполагалось, что он пишет какие-то исключительные, не похожие ни на что вещи. Он больше молчал, сидя в углу, в пенснэ» (Бондарин С. // О Багрицком 1973. С. 229).
410. Однажды, сдавшись на наши просьбы, он прочитал несколько своих опусов. Как мы и предполагали, это было нечто среднее между белыми стихами, ритмической прозой, пейзажной импрессионистической словесной живописью и небольшими философскими отступлениями. — Ср. с впечатлениями Ю. Олеши: «Он прочел стихи. Стихи были странные. Рифм не было, не было размера. Стихотворение в прозе? Нет, это было более энергично и организованно. Я не помню его содержания, но помню, что оно состояло из мотивов города» (Об Ильфе и Петрове. С. 28). Оригинальность поэзии Ильфа отмечал и Л. Славин: «Высоким голосом Ильф читал действительно необычные вещи, ни поэзию, ни прозу, но и то и другое, где мешались лиризм и ирония, ошеломительные раблезианские образы и словотворческие ходы, напоминавшие Лескова» (Там же. С. 43).
411. Сейчас, через много лет, мне трудно воспроизвести по памяти хотя бы один из его опусов. Помню только что-то, где по ярко-зеленому лугу бежали красные кентавры, как бы написанные Матиссом, и молнии ложились на темном горизонте, и это была вечная весна или нечто подобное… — Согласно сведениям А. И. Ильф (устное сообщение), ст-ние, которое припоминает К., не сохранилось. Е. Б. Окс по памяти приводит такой фрагмент одной из поэм И. Ильфа:
На Вандименовой земле,Что в самом низу географической карты.Бидеино сердце познало любовь.И вот души Биде стропилаТрещат под тяжестью любви…Комнату своей жизни он оклеил мыслями о ней,С солнца последние пятна очистил…412. Можете себе представить, каких трудов стоило устроить его на работу в Москве. — И. Ильф приехал в Москву в 1923 г. Сначала он поселился у К., а затем ему дали комнату при типографии «Гудка», где он жил вместе с Ю. Олешей. Ср. в воспоминаниях С. Г. Гехта об Ильфе: «Сперва он жил в Мыльниковом переулке, на Чистых прудах, у Валентина Катаева. Спал на полу, подстилая газету… Летом двадцать четвертого года редакция „Гудка“ разрешила Ильфу и Олеше поселиться в углу печатного отделения типографии, за ротационной машиной» (Гехт С. // Об Ильфе и Петрове. С. 118).
413. Пришлось порядочно повозиться, прежде чем мне не пришла на первый взгляд безумная идея повести его наниматься в «Гудок».
— А что он умеет? — спросил ответственный секретарь.
— Все и ничего, — сказал я.
— Для железнодорожной газеты это маловато, — ответил ответственный секретарь, легендарный Август Потоцкий <…> — Вы меня великодушно извините, — обратился он к другу, которого я привел к нему, — но как у вас насчет правописания? Умеете вы изложить свою мысль грамотно?
Лицо друга покрылось пятнами. Он был очень самолюбив. Но он сдержался и ответил, прищурившись:
— В принципе пишу без грамматических ошибок.
— Тогда мы берем вас правщиком, — сказал Август. — История о том, как К. привел И. Ильфа в «Гудок», несколько расходится с версией этого события из мемуаров А. И. Эрлиха. Согласно Эрлиху, Ильф первоначально поступил в «Гудок» на должность библиотекаря, и лишь позднее, когда «редакция газеты <…> задумала в ту далекую пору выпускать еженедельный литературно-художественный журнал», Ильф принес фельетон, написанный им специально для этого нового журнала (Эрлих А. И. // Об Ильфе и Петрове. С. 125). Вот как Эрлих описывает роль К. в этой истории: «Несколько авторов написали по фельетону, но пришлось забраковать их все без исключения. В. Катаев объявил тогда:
— У меня есть автор! Ручаюсь!
Спустя два дня он принес рукопись.
— Отличная вещь! Я говорил! <…>
Фамилия автора — короткая и странная — ничего нам не говорила.
— Кто это Ильф?
— Библиотекарь. Наш. Из Одессы, — не без гордости пояснил Валентин Катаев.
Мы настояли, чтобы редактор подобрал другого работника для библиотеки и перевел Ильфа в газету, в „обработчики“ четвертой полосы» (Там же).
414. …ответственный секретарь, легендарный Август Потоцкий. — Об Августе Владиславовиче Потоцком (1892–1940, репрессирован) ср. у М. Л. Штиха (М. Львова): «Это был человек необычайной судьбы. Граф по происхождению, он встретил революцию как старый большевик и политкаторжанин <…> Атлетически сложенный, лысый, бритый, он фигурой и лицом был похож на старого матроса» (Штих М. // Об Ильфе и Петрове. С. 102). Ю. Олеша посвятил А. Потоцкому, заведующему редакцией «Гудка», такое четверостишие:
Коль на душе вдруг станет серо,Тебя мы вспомним без конца, —Тебя, с улыбкой пионераИ с сердцем старого бойца.415. Сегодня трудно себе представить, но в стране была безработица и в Москве работала Биржа труда. — Московская биржа труда была торжественно закрыта 13.3.1930 г.
416. Мы еще не созрели для славы. Мы еще были бутоны. Аполлон еще не требовал нас к священной жертве. — Аллюзия на хрестоматийные строки из пушкинского «Поэта» (1827).
417. Мы шагали мимо Дома Союзов, где в Колонном зале проходили политические процессы. — Здание Благородного дворянского собрания было построено М. Ф. Казаковым в 1770-х гг. Большой зал собрания (Колонным его назвали уже в советское время) украшают 28 колонн почти 10-метровой высоты. После Октября 1917 г. Совнарком передал здание профсоюзам. В Колонном зале Дома союзов проходили громкие политические процессы конца 1920-х — начала 1930-х гг.: 18.05.1928 г. — 6.07.1928 г. здесь слушалось «Шахтинское дело» (о так называемом «вредительстве» на предприятиях Шахтинского района Донбасса); 25.12.1930 г. — 7.01.1931 г. — дело «Промпартии» (подсудимые обвинялись в целенаправленной антисоветской деятельности в области планирования экономики); 1.03.1931 г. — 9.03.931 г. — процесс по делу Союзного бюро меньшевиков. Все эти процессы стали прообразами многочисленных процессов 1930-х гг. См. в итоге не попавший в печать отклик К. на один из подобных процессов (дело Зиновьева-Каменева): «Нет слов для выражения моей ярости. И подумать только, что некоторые из этих мерзавцев имели наглость смотреть нам, писателям, в глаза и протягивать руку <…> в то время, когда в другой руке сжимали нож подлого террора против самых дорогих и близких нам людей! Расстрелять сволочей! Без пощады!» (ОР ИМЛИ. Ф. 107. Оп. 1. Ед. хр. 20).