В лабиринтах романа-загадки

295. При маленьком росте ключик был коренаст, крепок, с крупной красивой головой с шапкой кудрявых волос, причесанных а-ля Титус, по крайней мере в юности. — Ср. с впечатлениями А. Н. Старостина о Ю. Олеше: «Меня удивило, что для того, чтобы поцеловать женщину, мужчине пришлось приподняться на носках. Помнится, что я ощутил какую-то обиженность. Такая породистая голова требовала более крупного постамента» (Старостин А. // Об Олеше. С. 57–58), а также с автопортретом писателя: «Я росту маленького; туловище, впрочем, годилось бы для человека большого, но коротки ноги, — потому я нескладен, смешон; у меня широкие плечи, низкая шея, я толст» (Олеша 2001. С. 55). Ср. также с портретом Олеши из мемуаров Л. И. Славина, где к писателю примеривается прозвище, которое К. дал другому персонажу «АМВ»: «Широкогрудый, невысокий, с большой головой гофмановского Щелкунчика, с волевым подбородком, с насмешливой складкой рта» (Славин Л. И. // Об Олеше. С. 11).
296. Какой-то пошляк в своих воспоминаниях, желая, видимо, показать свою образованность, сравнил ключика с Бетховеном. — Хотя внешность писателя сравнивали с обликом Бетховена многие мемуаристы, выпад К. наверняка целил в Виктора Борисовича Шкловского (1893–1984), отмечавшего в своих воспоминаниях об Олеше: «Он был похож, я убедился, на Бетховена» (Шкловский В. Б. // Об Олеше. С. 299). См. отрывок из рецензии К. на «Ни дня без строчки»: «В досадном несоответствии с блистательным текстом всей книги находится вялое вступление В. Шкловского» (Цит. по: Катаев В. П. Собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 10. М., 1986. С. 542). «У них старые счеты». Так Л. Ю. Брик охарактеризовала взаимоотношения К. и Шкловского в письме к Э. Триоле от 6.5.1967 г. (См.: Лиля Брик — Эльза Триоле. Неизданная переписка. (1921–1970). М., 2000. С. 509). См. также в мемуарах И. Гофф о Шкловском и К.: «Меня всегда удивляло их ожесточенное взаимное неприятие. Оно сочеталось с жгучим и взаимным интересом одного к другому» (Гофф. С. 11). После выхода в свет «АМВ» Шкловский написал на К. такую, ходившую в списках, эпиграмму (цитируем по одному из списков, оказавшихся в нашем распоряжении): «Из десяти венцов терновых // Он сплел алмазный свой венец. // И очутился гений новый. // Завистник старый и подлец».
297. В своем сером форменном костюме Ришельевской гимназии, немного мешковатый, ключик был похож на слоненка <…> Ведь и любовь может быть слоненком! «Моя любовь к тебе сейчас — слоненок, родившийся в Берлине иль Париже <…> Не плачь, о нежная, что в тесной клетке он сделается посмеяньем черни…» Ну и так далее. Помните? — К. пользуется своим званием «литературного генерала», чтобы (не называя имени автора) процитировать запрещенного в СССР Николая Гумилева (ст-ние «Слоненок» из гумилевской книги «Огненный столп» 1921 г.). Может быть, нелишним будет указать на то обстоятельство, что ключевой для «АМВ» образ «алмазного венца» возникал до этого не только у Пушкина, но и у Гумилева в ст-нии «Песня о купце и короле»: «Однажды сидел я в порфире златой, // Горел мой алмазный венец».
298. Едва сделавшись поэтом, он сразу же стал иметь дьявольский успех у женщин, вернее у девушек — курсисток и гимназисток, постоянных посетительниц наших литературных вечеров. — Ср. в рассказе К. «Бездельник Эдуард», где о Ю. Олеше говорится как о «молодом лирике, стяжавшем себе флорентийскими поэмами завидную популярность у городских барышень» (БЭ. С. 10).
299. Одно время он был настолько увлечен Ростаном в переводе Щепкиной-Куперник, что даже начал писать рифмованным шестистопным ямбом пьесу под названием «Двор короля поэтов», явно подражая «Сирано де Бержераку». — Здесь К. начинает «краткую прогулку» по тем страницам записей Ю. Олеши, которые сам автор «Трех толстяков» условно объединил заглавием «Золотая полка». Ср. в этих записях: «В юности я подражал Ростану (опять-таки Щепкиной-Куперник) — сочинял комедию в стихах» (Олеша 2001. С. 369).
  
300. Я думаю, что опус ключика рождался из наиболее полюбившейся ему строчки: «Теперь он ламповщик в театре у Мольера». — Ср. у Ростана в переводе Т. Щепкиной-Куперник: «Я… я… ламповщиком служу я… у… Мольера» (реплика Рагно, V действие, VI явление).
301. Помню строчки из его стихотворения «Альдебаран»: «…смотри, — по темным странам, среди миров, в полночной полумгле, течет звезда. Ее Альдебараном живущие назвали на земле…» Слово «Альдебаран» он произносил с упоением. Наверное, ради этого слова было написано все стихотворение. — Приводим полный текст этого ст-ния Ю. Олеши по автографу (РО ГЛМ. Ф. 139. Оп. 1. Д. 1а. Л. 6–8):
 
 
                             БЕАТРИЧЕ
 
                                                              Г. А. Шенгели 
 
 
 
Данте. «Ты, Боже, герцог… Но каких владений?
 
Какое имя из других нежней?
 
Перебираю сладкие, земные
 
и руки отряхаю и гляжу:
 
текут, текут… <нрзб>
 
и падают, сияя и звеня.
 
Тоскана? —
 
Видишь: это Твой Георгий!
 
Смотри: смеется, шлем раскрылся розой…
 
Ему не страшно биться в день такой,
 
меж лютиков, на зелени, в траве,
 
когда на небе — облак или плод,
 
архистратиг — садовник или воин?
 
Конь бел, как горлинка, как рыба, —
 
он плещется и вьется от сиянья
 
двух длинных шпор, двух золотых комет!
 
Дракон не страшен воину такому,
 
дракон для грешников — исчадье ада,
 
для праведников — ящерица лишь,
 
для рыцаря святого — только сердце
 
иссохшее и черное, как боб!
 
Тоскана — ты не хочешь? Есть другие…
 
Вот слушай: Роза. Роза.
 
Был инок, неумелый в ремеслах:
 
ни киноварью алой, драгоценной
 
заглавия по золоту писать,
 
ни рисовать, как круглою рукою
 
Подносит Ева яблоко Адаму,
 
и с пальмы змей качается над ней,
 
ни сочинять, в сладчайший лад псалма,
 
о том, как лань зеленою тропою
 
из мокрых кущ явилась,
 
и сиял
 
крест на челе —
 
весенним смутным утром, —
 
так ничего не знал он, не умел,
 
но только пел, как ветер пел:
 
Мария! —
 
и Богоматерь, Деву Пресвятую,
 
из братьи всей усердней почитал.
 
Смеялись иноки, но ты, о Боже,
 
Ты знаешь все — кому удел какой…
 
И вот, когда он умер,
 
на устах,
 
Покрывшихся смертельной чернотою,
 
пять алых роз Паникадилом дивным
 
вдруг расцвели —
 
пять страстных букв: Мария,
 
стеблями от замолкнувшего сердца.
 
Чей весь златой Ты пробовал в тот час».
 
 
 
Так говоря, что видит Алигьери:
 
Куст розовый, где листья — латы, розы —
 
<нрзб> без рукавиц слабеющие руки:
 
пять лепестков — персты сложились купно,
 
отягчены сияющей пчелою:
 
она уйдет, уйдет звеня — с венца
 
в ладонь —
 
в темнеющую кровью сердцевину,
 
где листья вкруг — военные зубцы
 
железных нарукавников доспеха!
 
Где головы — когда так много рук?
 
Кто их поверг и смял под конским брюхом
 
и улетел, сияя стременами,
 
стремительный, как искра из меча?
 
 
 
И поднимает очи Алигьери
 
и узнает, кто рыцарей поверг:
 
там, над кустом,
 
шумел, сиял и раскрывался Рай…
 
Струился свет, стекая, как Архангел,
 
меняя драгоценные цвета, —
 
огромный свет,
 
свет конницы небесной,
 
свет плата Вероники,
 
свет от одежд, лица, очей, от рук
 
там, над кустом,
 
представшей Беатриче.
 
 
 
И Алигьери знал, какое имя
 
дать Господу владениям Его.
 
Он так сказал:
 
«Как к Господу, умерши, прихожу,
 
и спросит он:
 
„Чего тебе я не дал?“
 
„Что мне хотеть?“ — тогда Ему скажу:
 
„Раз я любовь великую изведал“.
 
И покажу: „Гляди по темным странам, —
 
там в высоте, в текучей смутной мгле,
 
горит звезда. Ее Альдебараном
 
живущие назвали на земле.
 
Когда бы вдруг с небес рука Твоя
 
меня совсем забыла б меж другими, —
 
то и тогда что требовал бы я,
 
раз женщины нежнее было имя?“»