Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй

Боцзюэ велел Шутуну подать большой поднос, взял с него блюдо жареной баранины с закусками и протянул Ли Мину.
– Бери! Присаживайтесь вон там и закусите! – Боцзюэ обернулся к Шутуну. – Смышленый ты малый, Шутун, а тебе и невдомек, что, как говорится, «правила сходятся по подобию, вещи делятся по родам» [2]. Хоть они и из веселого заведения, но на одну доску с музыкантами их не поставишь. А то, чего доброго, скажут, мы, мол, от ближнего отворачиваемся.
Симэнь в шутку ударил его по голове.
– Да ты, сукин сын, сам среди них весь век околачиваешься, вот и превозносишь, – сказал Симэнь. – Кто-кто, а ты-то уж знаешь, что такое – жить на побегушках!
– Да что ты, сынок, разумеешь! – отвечал Боцзюэ. – Напрасно ты, видно, красоток навещал. Ведь у тебя нет никакого понятия, как надобно цветы лелеять. А певица иль актер – они все равно что цветы. Чем нежнее с ними обойдешься, тем большее наслаждение получишь. Но попробуй нагруби, и – как поется в «Восьми мелодиях Ганьчжоу» – «зачахла, похудела, едва-едва жива».
– Да, сын мой, ты в таких делах безусловно толк знаешь! – пошутил Симэнь.
Ли Мин и Ван Чжу закусили, и Боцзюэ позвал их к себе.
– А вы знаете вот эту – «Ночная буря будто срезала цветы»? – спросил он.
– Знаем, – отвечали певцы. – Это из цикла «Золотая чара».
Ли Мин взял цитру, Ван Чжу – лютню. Ли Мин заиграл и запел на мотив «Пьянею под сенью цветов»:
 
 
Я наслаждался с феей красоты,
 
А буря ночью срезала цветы.
 
Те полнолунные цветы прекрасны…
 
Снега кружат метелью щедрою.
 
Где моя розочка, не ведаю.
 
Увы, все поиски напрасны…
 
Ворочаюсь, вся вздыбилась кровать.
 
Нет сил без милой зиму коротать.
 
Ночные стражи безучастны…
 
 
На мотив «Порхают иволги счастливые»:
 
 
Мне тушечница – океан послушный.
 
А дымка горных сосен будет тушью.
 
Бумагой небеса послужат.
 
Потоки слёз моих послушай!
 
Увы, в письме и море станет сушей.
 
 
На мотив «Вышли рядом»:
 
 
Ты мне встретился весел и явственен,
 
вулканический
 
водопад.
 
Меж потоков изысканных яств, вина
 
искусительный
 
неба клад.
 
Я пригнулась, прильнула без устали
 
ивой лиственной
 
на всю жизнь.
 
Поцелуями влажными устными
 
кожей письменной
 
пальцы — кисть.
 
Три дня минуло будто года, года
 
ночью грёзами
 
излечусь
 
Днём согбенная и исхудалая
 
тенью слёзною
 
расплачусь.
 
 
На мотив «Четыре барича»:
 
 
Ты погубил меня, смеясь,
 
я – мертвая теперь.
 
Любовь бесчеловечную
 
как девице забыть?
 
Стереть стараются друзья
 
следы моих потерь,
 
Но боль-тоску сердечную
 
не в силах притупить.
 
Весь свет мне заслонил сперва,
 
затем его отнял.
 
Иллюзия святой любви
 
рассеялась к утру.
 
От слез промокли рукава,
 
и шелк весь полинял.
 
Я каюсь именем твоим,
 
твержу его в бреду.
 
Я помню трепет первых встреч
 
вечернею порой.
 
Мой скромный юности талант
 
расцвел во всей красе.
 
Но ты умел к себе привлечь
 
красавиц целый рой –
 
Поклонник умный – это клад,
 
который ищут все.
 
 
На мотив «Ветер подул над землею»:
 
 
 
Холопкой я была исконно
 
Все твои прихоти спокойно
 
Я исполняла, как закон,
 
Упреки подавив покорно,
 
И ревности горючий голос.
 
Я избрана тобой и гордость
 
Превозмогала боль и скорбь.
 
Твоя участие мне лестно.
 
Хотя средь жен не я прелестна,
 
Не только с ними ночью тесно
 
Шептался ты, но и со мной.
 
Запойный бывали ласки.
 
Но выброшена без огласки
 
На кухне доживать одной.
 
 
На мотив «Цветок нарцисса»:
 
 
Не мешайте, я справлюсь, реветь не годится.
 
Мой миленок не вдов, и не хочет жениться,
 
Он на ложе любви клялся вечной весной.
 
Клялся Небу на верность святому обету,
 
Но придут сто преград, коли твердости нету,
 
Зря взываю к богам я с сердечной мольбой.
 
Видно, Небо прогневала в прошлом рожденьи.
 
Мой миленок теперь мне не даст утешенья.
 
Пусть же счастье вернется мне жизнью иной.
 
 
Заключительная ария:
 
 
О, не бросай меня,
 
оставь хоть миг надежды!
 
Пусть радость встречи длится без конца,
 
чтоб грусть исчезла с милого лица,
 
Чтоб, трепетно любя,
 
быть рядом сердцем нежным.
 
 
Пока они пели, настал вечер.
Да,
 
 
Золотой колченожка,
 
Ворон солнечный пляшет,
 
А у месяца в рожках —
 
уши Зайца из яшмы [3].
 
Ворон, спи до утра,
 
Зайца тень на экран.
 
Это месяц младенец
 
в сновидении ленится,
 
Это тюлями тени
 
и любимый на теле.
 
 
Симэнь велел убрать посуду и позвать приказчиков Фу и Юня, Хань Даого, Бэнь Дичуаня и Чэнь Цзинцзи. За большой ширмой у главных ворот были поставлены два стола, над которыми висела пара фонарей, напоминавших по форме бараньи рога. Тут и начался пир. Стол ломился от изобилия фруктов и весенних яств. Почетные места занимали Симэнь, Ин Боцзюэ и Се Сида. Приказчики и остальные разместились по обеим сторонам. Двенадцать фонарей-лотосов горели у ворот, рядом стояла рама с потешными огнями. Симэнь велел оставить потешные огни до прибытия паланкинов с гостьями. А пока шестеро музыкантов вынесли к воротам свои гонги и барабаны. Заиграла музыка. Полились чистые дивные трели. За ними вышли Ли Мин и Ван Чжу. Один заиграл на цитре, другой – на лютне. Они запели романсы о фонарях на мотив вступления к «Подведенным бровям»:
 
 
Месяц цветы озарил,
 
город ликует весенний…