Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй

На мотив «У туалетного столика» запела Дун Цзяоэр:
 
 
С горя лопнули струны у лютни.
 
Больше некому звукам внимать.
 
Распустились цветы. Он не любит,
 
Не придет ароматы вдыхать.
 
 
Гуйцзе подхватила на мотив «Застряла в решетке южная ветка»:
 
 
Уж месяц горит за окошком,
 
Я слезы глотаю тайком.
 
Мы вместе-то были немножко,
 
Но чувство мое велико.
 
 
У Иньэр запела на мотив «Пахнет ветка корицы»:
 
 
Легковесен, как ивовый цвет,
 
Его ветер беспечный кружит.
 
Он с улыбкой мне лгал столько лет,
 
Я ж служила ему от души.
 
 
На мотив «Овечка с горного склона» запела Хань Юйчуань:
 
 
Нефрит ты мой твёрдый.
 
Я — нежная яшма.
 
Под пологом ражих
 
причуд торжество.
 
В руках второсортных
 
забыл ласки наши,
 
кудрей моих крону —
 
под скудной листвой.
 
Забыл, что я краше,
 
забыл, что я — яшма,
 
ты обезображен —
 
булыжником стал…
 
Растаять мне страшно
 
в солёных потоках.
 
Тебя — как глоток бы
 
сожженным устам.
 
 
Дун Цзяоэр запела на мотив «Золотые письмена»:
 
 
Мой платок в слезах промок.
 
Запад – я, а ты – восток.
 
Посреди бурлит поток.
 
 
Ли Гуйцзе запела на мотив «Лечу на облаке»:
 
 
Я тушь любовью размочу,
 
Письмом сама к тебе лечу,
 
Я трону сердце гордеца,
 
Не будет радости конца!
 
 
У Иньэр запела на мотив «Воды реки»:
 
 
Что благовонья возжигать —
 
сама я тлею, как сандал.
 
Что шёлком полог вышивать —
 
иглой в моих сосудах стал
 
любимый. Оскудела кровь,
 
погибель не прощу ему!
 
Чу! – иволги трезвонят вновь…
 
Я шторы лучше подниму.
 
 
Хань Юйчуань запела на мотив вступления к «Подведенным бровям»:
 
 
Помню теплые слова,
 
Жаркий шепот на подушке…
 
Нынче – словно лед сковал –
 
Ты ушел к другой подружке.
 
 
На мотив «Туфелек алый узор» запела Дун Цзяоэр:
 
 
Один улетел на восток,
 
На запад другого умчало.
 
Мечусь, будто утлый челнок,
 
Ищу в бурном море причала.
 
Ли Гуйцзе запела на мотив «Резвится дитя»:
 
Чье ложе тебя увлекло расписное?
 
Одна я, и слезы морскою волною.
 
Сгорела свеча, – ты забыл свой обет,
 
Дух Моря оставит во храме мой след [1].
 
 
У Иньэр запела на мотив «У туалетного столика»:
 
 
С кем разопью кувшин вина?
 
Я, как пустой кувшин, сама,
 
Любимым выпита до дна
 
И брошена без сожаленья.
 
Мы из далеких звездных сфер,
 
Мы Орион и Люцифер [2] —
 
Восток и Запад, жизнь и смерть, —
 
Всё разобщат перерожденьях.
 
Жасмина куст давно пожух,
 
А я все брови подвожу,
 
Себя на пудру извожу
 
И жду небесного явленья.
 
 
На мотив «Застряла в решетке южная ветка» запела Хань Юйчуань:
 
 
 
Терзал то один, то другой.
 
Но ветер развеял туманы,
 
И ночь осветилась луной,
 
Мне снял поясок мой желанный…
 
Так кто ж виноват, дорогой?
 
Я — с теми была, ты — с другой.
 
 
Заключительную арию пропела Ли Гуйцзе:
 
 
Туфли — вышитые крошки
 
Увидал я ненароком,
 
И, припав к изящным ножкам,
 
Кончил жизнь свою до срока.
 
 
Пение кончилось, и Симэнь одарил Хань Юйчуань и Дун Цзяоэр серебром. Певицы откланялись и направились домой, а Ли Гуйцзе и У Иньэр остались ночевать.
Вдруг спереди донесся шум. Послышались голоса Дайаня и Циньтуна, которые схватили служанку Ли Цзяоэр, Сяхуа.
– Только проводили мы певиц, – докладывали они Симэню, – идем с фонарями в конюшню лошадям сена задать. Глядим: за стойлом кто-то прячется. Испугались даже. А это, оказывается, Сяхуа, служанка матушки Второй. Чего тут делаешь, спрашиваем, а она молчит.
– Где она, рабское отродье? – спросил Симэнь. – Приведите!
Хозяин вышел в коридор перед гостиной и уселся в кресло. К нему привели служанку и, скрутив руки, поставили на колени.
– Что ты делала в конюшне? – допрашивал ее Симэнь.
Сяхуа молчала.
– Я ж тебя туда не посылала! – вставила стоявшая рядом Ли Цзяоэр. – К чему тебя в конюшню понесло, а?
Сяхуа дрожала со страху. Симэнь, желая дознаться в чем дело, велел слугам обыскать Сяхуа. Она запротивилась, и Циньтун повалил ее на пол. Вдруг около пояса что-то сверкнуло и послышался стук упавшего предмета.
– Что такое? – спросил Симэнь.
И представьте себе, Дайань поднял золотой браслет.
– Он самый – пропавший браслет! – воскликнул Симэнь, рассматривая при свете фонаря протянутую ему слугою вещь. – А! Так это ты, выходит, украла!
– Я нашла, – отвечала Сяхуа.
– Где? – спросил хозяин.
Служанка молчала.
Разгневанный Симэнь велел Циньтуну принести тиски. Вскоре пальцы ее зажали в тиски, и она закричала так, будто ее режут. После тисков служанке всыпали двадцать палочных ударов. Симэнь был пьян, и Юэнян не решалась заступаться.
– Я у матушки Шестой в спальне на полу нашла, – не выдержав, призналась Сяхуа.
Симэнь распорядился снять тиски и увести служанку к Ли Цзяоэр.
– Надо будет завтра позвать сваху, – сказал он. – Пусть продаст. Нечего в доме держать это рабское отродье!
Ли Цзяоэр нечего было возразить.
– Негодяйка проклятая! – заругалась она. – Зачем туда ходила? Кто тебя просил? Раз у меня живешь, спроситься должна. А то, извольте, пошла. А нашла вещь, мне скажи.
Сяхуа плакала.
– Плачешь?! – продолжала Ли Цзяоэр. – Надо бы тебя до смерти замучать!
– Ладно! – протянул Симэнь и велел Юэнян убрать браслет, а сам направился в переднюю постройку.
За Ли Цзяоэр разошлись и слуги.
Юэнян наказала Сяоюй закрыть дверь и позвать Юйсяо.
– Когда ж это она в переднюю-то попала? – спросила хозяйка.